(18+)
Система, Сьяновские каменоломни, Сьяновские пещеры, Сьяны… Так называют систему искусственных пещер на месте бывших каменоломен вблизи деревни Старосъяново в Московской области примерно в 30 км от Москвы. С этим необычным местом связаны интересные исторические факты, местные легенды, байки от энтузиастов. Быль и небыль Сьяновских каменоломен… Цикл публикаций о странном, загадочном и притягательном подземном мире, который находится рядом с обычными людьми географически, но бесконечно далёк от большинства людей ментально.
Предыдущая часть: «Сьяновские каменоломни – 2: Строительство из камня при Рюриковичах». Метка цикла: Сьяновские пещеры и каменоломни. Наши публикации о пещерах вообще можно найти по метке пещеры.
Глава 3. Строительство из камня при Романовых
Как мы уже писали ранее, добыча строительного камня и само строительство из камня на Руси и позже в России тесно связаны с тремя историческими причинами:
1. Многочисленные пожары, систематически уничтожавшие постройки из дерева, наносили огромный ущерб. Исторически возникла потребность в новом огнестойком материале для строительства.
2. Политические и военные конфликты, экономические конфликты и поджоги конкурентов, вражда среди обычных горожан — всё это нередко приводило не только к пожарам по неосторожности, но и к военным и криминальным поджогам. Возникла необходимость в строительстве каменных крепостных стен и жилых домов, которые можно было бы успешно оборонять, и которые бы хорошо сопротивлялись поджогу.
3. Принятие христианства на Руси, как основной религии, вызвало потребность в строительстве высоких прочных храмов, материал которых был бы неподвластен ни огню, ни гниению, и храмы стояли бы веками, символизируя духовную могущественность христианства.
После династии Рюриковичей и окончания периода Смутного времени, к власти в 1613 году пришла династия Романовых, правившая страной более 300 лет до 1917 года. При Романовых закономерно продолжились добыча строительного камня и само строительство из камня, которые были начаты ранее при Рюриковичах.
Поскольку этот цикл публикаций посвящён Сьяновским каменоломням, то нас интересует добыча камня преимущественно на территории современной Московской области и особенно вблизи деревни Старосъяново.
Летописи гласят, что добывать известняк – «ломать белый камень» – на территории современного Подмосковья начали в конце XIII века ещё при Рюриковичах. Некоторые краеведы предполагают, что уже с того времени стали разрабатывать каменоломни по берегам реки Пахры, в том числе Сьяновские каменоломни вблизи деревни Старосъяново. Однако другие историки и краеведы считают, что Сьяновские каменоломни возникли значительно позже. Точная дата начала добычи камня в Сьянах неизвестна, но в любом случае добыча камня в Сьяновских каменоломнях началась не позднее XVII века.
Первый русский царь из династии Романовых – Михаил Фёдорович Романов – активно добычей камня не занимался. Приоритетные задачей тогда было умиротворение Руси после Смутного времени, а не ломка белого камня для строительства.
Пожар 1626 года стал для Москвы ещё одной болезненной страницей в бесконечной борьбе с огнём. Особенно сильно пострадал район Скородом, Вероятно, само название Скородом возникло неслучайно, и отражает трагичную историю. По одной из версий, местность так прозвали именно из‑за постоянной гонки с возгораниями летом и холодами зимой. После очередного летнего пожара дома ставили наспех, без особого старания, лишь бы успеть до холодов, а потом следующим летом пламя снова сметало эти временные постройки. Цикл повторялся раз за разом — строить быстро, терять быстро, — и слово Скородом будто зафиксировало эту изматывающую трагичную реальность.
В тех условиях царю Михаилу Романову было не до масштабного каменного строительства. Вместо деревянных укреплений в районе выбрали более простое и быстрое решение — земляные сооружения. Так появился Земляной город. Его вал возводили в 1638–1641 годах, и он заметно превзошёл прежние укрепления по протяжённости — целых 15 вёрст. Дорога шла от реки Яузы до Чертольской башни, где находились одноимённые ворота. Их название напрямую связано с Чертольской улицей, пересекавшей вал. Сегодня это место легко узнать: пересечение Пречистенки и Садового кольца, район Зубовской площади. Земляной вал стал не столько архитектурным шедевром, сколько практичным ответом на вызовы времени — быстрым, доступным и достаточно надёжным для обороны и сдерживания огня на подступах к центру.
Следующий царь, Алексей Михайлович, подошёл к проблеме пожаров уже более системно. Он издал «Царский указ о благосостоянии города», который закладывал основы городской пожарной охраны. Это был важный шаг. Теперь бороться с огнём пытались не только восстановлением сгоревших кварталов, но и организацией профилактики, дежурств, правил обращения с огнём в быту. Историки предполагают, что именно при Алексее Михайловиче усилили переход на более безопасные материалы: взамен уязвимого дерева всё чаще выбирали камень. По распространённой версии, для этих целей активно использовали белый известняк из Мячковских каменоломен — он оставался главным «строительным стандартом» для ответственных объектов.
При этом Сьяновские и другие подмосковные каменоломни продолжали вписываться в эту общую картину. Спрос на камень хоть и рос неравномерно, но стабильно держался на уровне, достаточном, чтобы добыча оставалась важной частью хозяйственной жизни региона. Камень всё ещё был дорогим решением, и его чаще применяли там, где риск пожара или значение постройки требовали особой надёжности. Но сама тенденция становилась всё заметнее. Город учился защищаться от огня не только валами и дежурствами, но и самим выбором материалов, постепенно меняя свой облик с деревянного на каменный.
Как добывали белый камень (известняк) в подмосковных каменоломнях, в том числе в Сьяновских каменоломнях?
Каменоломни, где камень добывается закрытом способом, принято называть шахтами, в отличие от открытых каменоломен, которые принято называть карьерами. Обычно подмосковный белый камень добывали закрытым способом – выкапывая где-нибудь в овраге или на склоне берега реки узкий проход вглубь земли. И уже там внизу на глубине проход расширялся в стороны.
Проходы в шахтах принято называть штольнями и штреками. Штольня – это горная выработка, имеющая непосредственный выход на поверхность. От штольни вбок отходят штреки. Штрек — это горная выработка, не имеющая непосредственного выхода на земную поверхность, он имеет выход только в штольню. Обычно штрек проходит горизонтально или наклонно вдоль простирания добываемой породы. По сути, штреки – это не имеющие выхода на поверхность ответвления от более крупного прохода штольни, которая уже имеет выход на поверхность.
Проход-штольню с поверхности земли рыли до тех пор, пока не достигали слоя белого камня – известняка. И потом уже начинали ломку камня в стороны вдоль пласта камня, создавая многочисленные штреки.
Выломанные в штреках каменные блоки известняка вытаскивали на поверхность. Это и был строительный камень, из которого строили различные здания, в том числе белокаменную Москву.
Более мелкий битый камень – бут – обычно тоже использовали в более простом и бюджетном строительстве, но иногда складывали в виде укрепляющих стен прямо в каменоломнях. Эти стены из бута возводили вместо поддерживающих потолок деревянных опор, которые называются крепи. Так получается дешевле и быстрее.
В основном, Сьяновские каменоломни все укреплены именно стенами из бута, которых оказалось вполне достаточно, чтобы предотвратить обвалы породы. Однако в современной Системе Сьяновских каменоломен относительно недавно спелестологами были обнаружены штреки с сохранившимися старинными деревянными крепями.
На фото ниже вы можете увидеть штрек и по бокам стены из мелкого битого камня (бута) в Сьяновских каменоломнях.
Ломку камня делали преимущественно зимой. В это время опасность подземных обвалов была меньше по причине того, что зимой значительно меньше подземных вод, размывающих штреки. Кроме того, зимой крестьяне местных деревень были свободны от полевых работ. Зимой крестьяне получали дополнительный заработок на добыче камня в каменоломнях.
Часть добытого известняка, непригодного для строительства, использовали для получения извести. И уже потом эту известь использовали в связующем растворе при каменной кладке. Известь обжигали в специальной круглой печи, которую закладывали в яме, которую вырывали в грунте. Складывали печь из крупного сырцового кирпича из глины. Обожженную известь для хранения и транспортировки засыпали в деревянные бочки. Вот так постепенно и строилась белокаменная Москва. Менее красивый камень – желтоватый, сероватый, зеленоватый – использовали для бюджетного строительства в сёлах вокруг Москвы.
История возникновения новой белокаменной Москвы взамен старой деревянной, полна интересных сюжетов и подробностей.
В 1700 году до князя А. Д. Меншикова дошло анонимное письмо с довольно изобретательным планом. Его автор предлагал решить сразу две проблемы: и улицы в Москве обустроить, и поток грузов использовать с пользой. Идея была простой и жёсткой: сделать камень своеобразным «пропуском» в город. Каждый крестьянин, въезжавший в Москву из окрестных сёл, должен был привозить с собой крупный камень. Без этого, по задумке анонима, человека не следовало пускать через городские ворота — и так с каждым въездом, по одному большому камню. Поначалу к предложению отнеслись без особого интереса.
Но уже в 1701 году Москва пережила очередной «великий» пожар — так в те времена называли бедствия, выжигавшие целые районы. Всё началось, скорее всего, с небольшой искры: загорелись кельи в Новоспасском подворье в Кремле. Пламя стремительно перекинулось дальше: выгорел царский двор, пострадали хоромы знати, сгорели запасы продовольствия и питья. Огонь уничтожил Садовническую слободу, добрался до судов на Москве‑реке, охватил Кремль и Замоскворечье. Жара стояла такая, что деформировались колокола на звоннице Ивана Великого, пострадал и большой Успенский колокол. Летописи сохранили почти сюрреалистичную деталь: от зноя «земля сырая горела на ладонь толщиною».
После этого пожара царь Пётр I принял решительные меры. Он издал указ, запрещавший строить в Москве новые дома из дерева, и повелел возводить все новые здания из камня — так город пытались сделать устойчивее к огню. А в 1705 году появился ещё один документ — «О делании в Москве по проезжим большим улицам мостовых из дикого камня и о сборе на то с крестьян и купечества камней определённой величины». Именно тогда вспомнили про ту самую анонимную записку. Теперь требование стало официальным. Всем крестьянам и посадским людям надлежало привозить к Москве по три «диких» камня, причём каждый должен был быть не меньше гусиного яйца. Эти камни сдавали у городских ворот.
Так в столице начали появляться первые булыжные мостовые. Привезённый людьми «дикий камень» пошёл на мощение улиц, и постепенно деревянные настилы уходили в прошлое. Благодаря этим и последующим распоряжениям Петра к середине 1730‑х годов камнем уже были замощены многие важные улицы: Большая Никитская, Тверская, Пречистенка, Петровка, Большая Дмитровка, Рождественка, Сретенка, Мясницкая и другие.
Булыжник выигрывал у дерева в прочности и огнестойкости. В условиях, когда пожары оставались постоянной угрозой, это было серьёзным преимуществом. Но у новых мостовых имелись и заметные минусы. Поверхность получалась неровной, повсюду встречались ямы, рытвины и ухабы. Из‑за этого страдали лошади, ломались экипажи, а горожане не скупились на меткие выражения. Булыжные улицы нередко называли «казнью египетской».
Так Москва шаг за шагом меняла свой облик. Дерево уступало место камню не только в стенах домов, но и под колёсами экипажей. Булыжные мостовые стали частью городской истории и даже проникли в культуру. Спустя столетия Леонид Утёсов спел от лица старого извозчика о том, как сыпались искры с булыжной мостовой, — и в этих строках будто сохранился сам ритм старой Москвы, её неровный, упрямый, но прочный характер.
После смерти Петра I внимание к противопожарным мерам заметно ослабло. Реформы, требовавшие жёсткой дисциплины и постоянных усилий, постепенно сбавляли обороты. И эта пауза дорого обошлась Москве. Город по‑прежнему оставался уязвимым, ведь большая его часть всё ещё была деревянной, а привычки в обращении с огнём менялись медленно.
В 1735 году, в правление Анны Иоанновны, случился очередной «великий» пожар. Согласно летописным свидетельствам, его источником стали выносные очаги Гостиного Двора — практика, которая казалась удобной, но таила в себе серьёзную опасность. А всего через два года Москву постигло ещё более разрушительное бедствие — Троицкий пожар 1737 года. Название он получил по дню, когда вспыхнул: это был праздник Святой Троицы.
По летописям, огонь занялся в доме богатого москвича Александра Милославского. Народная легенда добавляет к этой истории деталь, ставшую крылатой: будто всё началось со свечи, которую поставила солдатская вдова, жившая в усадьбе. Отсюда и родилась поговорка: «От копеечной свечки Москва сгорела». В ней — горькая ирония над тем, как маленькая небрежность способна обернуться большой бедой.
Сильный ветер мгновенно раздул пламя. Огонь добрался до дворца царевны Екатерины Ивановны у Боровицкого моста, перекинулся в Кремль и стремительно захватывал новые кварталы. Запылали Конюшенный и Потешный дворы, занялись огнём Грановитая и Оружейная палаты. К вечеру пламя добралось до кровель главных соборов — Успенского, Благовещенского и Архангельского; внутри церквей стоял густой дым. Дальше пожар охватил Богоявленский, Чудов и Вознесенский монастыри, синодальный дом, вотчинную контору, казённый приказ, здания коллегий, палаты князя Трубецкого у Никольских ворот. Масштаб потерь был ошеломляющим: сгорела примерно четверть города — более 12 000 дворов, около 2500 домов, свыше 70 церквей и монастырей.
С этим пожаром связана и одна из самых известных городских легенд — о судьбе Царь‑колокола. По распространённой исторической версии, именно в 1737 году раскололся новый колокол, который только недавно отлили по указу императрицы. Работу выполнили потомственные московские литейщики — мастера колокольного дела И. Ф. Моторин и его сын Михаил. В тот момент гигантский колокол ещё находился в земляной яме, где его охлаждали после отливки. Считается, что при тушении пожара на раскалённый металл попала вода — из‑за резкого перепада температур в теле колокола образовалась трещина, и он раскололся. Так самый большой в мире колокол, задуманный как символ мощи и славы Москвы, стал памятником трагедии: он так и не прозвучал, но навсегда остался в городской памяти.
Эти пожары ясно показывали, что проблема не сводится к отдельным ошибкам или несчастным случаям: она была системной. Деревянная застройка, плотная, местами хаотичная, плюс повседневные бытовые риски и непредсказуемая погода — всё это складывалось в постоянную угрозу. И хотя отдельные меры принимались, масштабного, продуманного подхода, подобного петровским реформам, пока не возникало. Каменные здания по‑прежнему оставались скорее исключением, чем правилом, а значит, город продолжал балансировать на грани очередного бедствия.
Во второй половине XVIII века Москва будто заново взялась за масштабную стройку — и камень снова оказался в центре событий. Всё началось с указа императрицы Елизаветы Петровны 1750 года: по нему в столице планировали возводить новые здания и приводить в порядок Кремлёвские дворцы. Такие большие проекты всегда требуют много материала, и спрос на строительный камень резко вырос. Чтобы не гадать, где добывать, власти пошли на продуманный шаг: создали специальную экспедицию. Её члены лично объезжали окрестности, присматривая места, где можно было «белому камню ломку производить и завод для этого завесть». Это уже был не стихийный промысел, а почти инженерный подход: сначала разведка, потом организация дела.
Сьяновские и другие подмосковные каменоломни в эти десятилетия работали особенно активно. Причём камень здесь добывали не только в виде крупных блоков, а прямо на месте или рядом с выработками разворачивали обработку. Из массивных глыб делали более мелкие элементы — стеновой и облицовочный камень. Он шёл на самые разные нужды: из него выкладывали цоколи, вытёсывали колонны, собирали ограды, резали надгробия и даже фигурные украшения. Так один и тот же материал служил и для прочной основы здания, и для его нарядного облика. Камень становился универсальным решением для растущего города.
Особый размах добыча приобрела в низовьях реки Пахры в конце XVIII века при Екатерине II. Масштабы были такими, что местность в документах стали называть «каменной стороной». Жизнь местных жителей тоже заметно перестроилась вокруг камня. Исторические источники прямо фиксируют, чем они занимались: хлебопашеством — да, но в основном ломали и готовили белый камень, везли его на продажу в Москву и соседние места, а ещё сами уходили каменщиками на стройки — не только по столице, но и в Петербург, и в другие города. Получается, камень не просто добывали и продавали: он стал настоящей профессией, передававшейся из поколения в поколение, и важной статьёй дохода для целых деревень.
Так во второй половине XVIII — начале XIX века каменоломни, включая Сьяновские, окончательно превратились в серьёзную хозяйственную отрасль. Это уже не отдельные артели, работающие «как получится», а часть общего производственного процесса: разведка, добыча, обработка, перевозка, кладка — это технологическая цепочка, которая держала на себе значительную часть московского строительства. Камень из Подмосковья буквально формировал облик столицы, помогая ей становиться всё более каменной, основательной и торжественной.
Сьяновские каменоломни держались на плаву не только из‑за качества камня — им сильно помогала удобная логистика. Река Пахра была настоящей транспортной артерией: по ней камень можно было сплавлять к Москве, и это делало добычу заметно выгоднее. Именно поэтому к работе подключались жители сразу нескольких окрестных сёл — Съяново, Новленское, Киселиха, Камкино: для них ломка и доставка известняка стали привычным, почти семейным делом, которое кормило целые деревни.
Эти каменоломни вдоль Пахры, включая Сьяновские, работали как минимум три столетия с XVII по XIX век. Это долгий срок, и он говорит о том, что промысел был по‑настоящему устойчивым. Но в какой‑то момент спрос начал падать, а конкуренция с другими поставщиками камня расти, и постепенно Сьяновские выработки перестали быть экономически выгодными.
При этом в XIX веке у каменоломен бывали яркие всплески активности — настоящие «сезоны большого спроса». Один такой подъём пришёлся на 1838–1849 годы. Тогда строили Большой Кремлёвский дворец, и для отделки и кладки требовалось огромное количество качественного известняка. Ещё один всплеск случился в 1853–1856 годах. В тот раз камнем активно снабжали стройку Большого театра. В такие периоды каменоломни работали на полную мощность, и артели едва успевали отгружать партии материала.
Интересно, что даже когда в строительстве начал уверенно набирать популярность кирпич, известняк не оказался ненужным. Ему нашли новое применение: из него делали известь — важнейший компонент и для кирпичной кладки, и для создания декоративных архитектурных деталей. Так камень из Сьяновских каменоломен продолжал участвовать в формировании облика города, просто теперь не в виде массивных блоков, а в составе растворов и изящных элементов лепнины.
К концу XIX века Москву накрыла новая волна масштабных инфраструктурных проектов: строили подземные коллекторы для канализации и ливнестоков, перекладывали старые и прокладывали новые водопроводные галереи. Для этих сооружений тоже требовался прочный известняк: им укрепляли своды, выкладывали стены, делали перекрытия. Этот спрос дал каменоломням ещё один импульс. К тому времени добыча камня подземным способом была уже хорошо отлажена, и крестьяне, годами набивавшие руку на ломке и транспортировке, справлялись с большими объёмами. Именно в этот период разработка известняка в Подмосковье — и в Сьяновских каменоломнях в том числе — достигла своего пика.
Так Сьяновские каменоломни прожили долгую и насыщенную историю: они то становились центром большого спроса во время столичных строек, то находили новые ниши, когда мода на материалы менялась. Камень из этих мест был не просто сырьём — он участвовал в создании дворцов, театров, улиц и даже городской «внутренней кухни»: коллекторов и водоводов, без которых большая Москва не могла бы жить.
И, конечно, нельзя пройти мимо использования белого камня из подмосковных каменоломен для изготовления кладбищенских надгробий. В электроном каталоге Государственного исторического музея (собрание фондов музея В. И. Ленина) обнаружилась интересная фотография. Дети на каменном надгробии на высоком берегу реки над водой. Предположительно, 1900-е года. Фотографию вы можете найти сами в каталоге на сайте Государственного исторического музея. А для тех, кто интересуется старинными кладбищами и надгробиями, в нашем интернет-СМИ «Интересный мир» есть метка кладбище. По этой метке есть много интересных материалов: текстов, фотографий, видео.
Вернёмся к берегам Пахры. Крестьяне из сёл Съяново, Камкино и дальше вниз по реке — вплоть до Мячково — добывали камень подземным, самым бюджетным способом. Именно из‑за такой многолетней ломки в Подмосковье и появились целые лабиринты подземных ходов — сложные, протяжённые, местами запутанные.
При этом сами каменоломни не принадлежали кому‑то одному: они были собственностью крестьянской общины. Об этом, в частности, рассказывал исследователь Е. М. Дементьев в записке от 18 декабря 1882 года. Он пояснял, что право на ломку камня издавна регулировалось общинным обычаем. В деревне Новлинской любой желающий заняться добычей — то есть выступить в роли хозяина‑предпринимателя — вносил в общество по рублю за каждую ревизскую душу; в сумме это составляло 160 рублей в год. Потом эту сумму распределяли между собой сами арендаторы — каждый брал на себя определённое число «душ» и, соответственно, платил столько же рублей. По этому числу и делили между собой участки для ломки — так называемые приломы: частично по договорённости, частично по жребию.
Дементьев приводил и конкретные примеры. В Новлинской каменоломни арендовали три брата Лапшины: один из них взял на себя 131 душу и держал при себе 10 рабочих, второй — 25 душ и 6 рабочих, третий — 4 души и 3 рабочих. По тем же правилам в Съяново все приломы арендовал Н. Рахманов, у которого работало до 25 человек. И хозяева, и сами рабочие‑ровщики были местными крестьянами. При этом ни жёстких сроков найма, ни фиксированного рабочего дня не существовало: люди трудились сдельно, объединяясь в небольшие артели по 3–4 человека. Сегодня они могли работать у одного арендатора, завтра — у другого, в зависимости от того, где была работа. Поэтому указанное число рабочих отражало лишь ситуацию в момент осмотра — в реальности оно постоянно менялось.
Так выглядела экономика и организация труда в каменоломнях: общинные правила, гибкая занятость, артельная работа и прямая связь между числом «душ», арендной платой и правом на участок. Всё держалось на местных традициях и личных договорённостях, а не на формальных контрактах.
В музеях сохранились фотографии, сделанные в XIX-XX веках на берегах Пахры. К сожалению, каменоломни во многом испортили красивые виды природы вдоль Пахры. Старые фотографии дают представление о том, как здесь было примерно 100-150 лет назад.
Представьте себе берег Пахры лет сто–полтораста назад. Не тот, к которому мы привыкли сегодня, а тот, каким его видели люди в конце XIX — начале XX века. Тогда река ещё не была так тесно зажата следами человеческой деятельности, и даже среди следов ломки камня природа умудрялась выглядеть живописно.
С высокого берега Пахра смотрелась большой подмосковной рекой: широкая лента воды, пологие склоны, местами крутые обрывы, где слои известняка выступали наружу, будто сама земля показывала, где прячет свой главный строительный секрет. В те годы любой высокий берег был не просто точкой для красивого вида — он становился естественной смотровой площадкой, откуда можно было окинуть взглядом и реку, и поля, и крыши деревенских домов. И именно с таких точек снимали фотографы, стараясь ухватить не просто пейзаж, а саму атмосферу места.
Возьмём деревню Съяново. Если подняться к погосту, откроется спуск к реке — тот самый, что запечатлел в 1887 году фотограф Николай Мещёрин. С этого ракурса деревня будто стекает вниз, к воде, по тропинкам и проулкам, а сама Пахра лежит внизу спокойной, неторопливой лентой. В этом снимке было не столько про архитектуру, сколько про ритм жизни: близость к реке диктовала и маршруты, и занятия, и даже характер людей — ведь рядом с водой всегда кипит дело.
А на берегу, у самой воды, жизнь шла своим чередом. На старых снимках можно увидеть группы детей: они стоят или сидят на камнях, кто-то босиком, кто-то в простой одежде, и в их позах — ни капли постановочности, только обычное летнее любопытство. Для них эти валуны были не строительным сырьём, а естественными «трибунами» и «мостиками», местом для игр и наблюдений за рекой.
И вот эти самые валуны — они и есть тот самый легендарный известняк, из которого складывали белокаменную Москву. На фотографиях женщины, вероятно, купальщицы, сидят на каменных глыбах, будто подчёркивая связь между повседневной жизнью и большой историей. Камень здесь не холодный и не чужой: он стал частью привычного пейзажа, его не замечали в быту, но именно он определял экономику целых деревень и облик столицы. Даже одинокая фигура женщины на каменистом берегу рассказывает о том же: для местных жителей известняк был такой же естественной деталью ландшафта, как деревья или изгибы реки.
При этом нельзя закрывать глаза на другую сторону этой истории: добыча камня действительно меняла берега. Там, где раньше были плавные склоны, появлялись отвалы, карьеры, обнажённые пласты породы. Природа уступала место промыслу, и этот компромисс был частью той эпохи: ради камня шли на изменение ландшафта, потому что спрос на него был огромным, а альтернативы — не такими доступными.
Так фотографии, даже без возможности их показать, складываются в живую панораму: река, деревня, дети на валунах, женщины у воды — и везде этот узнаваемый известняк, который одновременно был и частью природы, и главным строительным материалом, менявшим облик Москвы и окрестностей.
Сьяновские каменоломни устроились на крутом левом берегу Пахры — будто сама природа подсказала, где прятать эти подземные ходы. Лабиринт выработок тянется вдоль реки больше чем на полкилометра, а вглубь уходит на 550–600 метров — это как поставить друг на друга почти два стоэтажных небоскрёба и спрятать их под землёй.
Общая протяжённость изученных штреков здесь — около 27 километров. Представь: если выложить эти подземные коридоры в одну линию, получится маршрут для хорошей пешей прогулки за городом. А по площади каменоломни занимают 28 гектаров. Для наглядности можно сравнить с Московским Кремлём: его территория — 27,5 гектара, он на плане похож на неправильный треугольник. То есть Сьяновские каменоломни по площади чуть-чуть, но всё же превосходят сердце столицы. Получается, под землёй раскинулся настоящий «подземный Кремль» — только вместо башен и соборов здесь бесконечные коридоры, тупики и залы, вырубленные в известняке руками ломщиков.
Существуют дискуссии по поводу правильности написания названия Сьяновские каменоломни и однокоренных слов. Путаница в этом вопросе существует давно. Попробуем прояснить.
Называются каменоломни Сьяновские (с мягким знаком), иногда сокращённо Сьяны (с мягким знаком), но по названию села Старосъяново (с твёрдым знаком) и Съяново (с твёрдым знаком). Это не ошибка!
По одной из исторических версий, впервые село упоминается в 1435 году, как село Сьяново (с мягким знаком). Упоминается, что село Сьяново принадлежало некоему Гавриле Сьянову.
По другой исторической версии, название было дано по фамилии другого человека – Ёлки Сьянова, жившего здесь в XV веке. Он упоминается, как главный разбиратель в земельных тяжбах того исторического времени.
До XIX века в написании названия сёл использовался именно мягкий знак, а вот позже эти же названия сёл стали писать с твёрдым знаком – Съяново и Старосъяново. А вот название каменоломен так и пишут по старинке через мягкий знак – Сьяновские каменоломни. Такая вот историческая путаница.
Получается, что в названии каменоломен используется более верный старинный вариант с мягким знаком. В архивах сохранилась карта 1784 года, на которой мы видим написание названий деревень Старая Сьянова и Новая Сьянова с мягким знаком. Эту старую карту можно найти в Интернете по запросу: «Генеральный план Московской губернии Никитского уезда. Сочинен в 1784 году и скопирован в Чертёжной Межевой Канцелярии в 1847 году.»
Продолжение: «Сьяновские каменоломни – 4: Каменоломни при советской власти и после». Метка цикла: Сьяновские пещеры и каменоломни. Наши публикации о пещерах вообще можно найти по метке пещеры.
Игорь и Лариса Ширяевы
Информационно-аналитическое интеллектуальное издание «Интересный мир», 01.06.2025
