(18+)
Система, Сьяновские каменоломни, Сьяновские пещеры, Сьяны… Так называют систему искусственных пещер на месте бывших каменоломен вблизи деревни Старосъяново в Московской области примерно в 30 км от Москвы. С этим необычным местом связаны интересные исторические факты, местные легенды, байки от энтузиастов. Быль и небыль Сьяновских каменоломен… Цикл публикаций о странном, загадочном и притягательном подземном мире, который находится рядом с обычными людьми географически, но бесконечно далёк от большинства людей ментально.
Предыдущая часть: «Сьяновские каменоломни – 3: Строительство из камня при Романовых». Метка цикла: Сьяновские пещеры и каменоломни. Наши публикации о пещерах вообще можно найти по метке пещеры.
После 1917 года подземная история будто провалилась в тишину. Историк В. В. Стёпкин подчёркивал: исследования пещерных памятников надолго встали на паузу — словно кто‑то взял и выключил свет в огромной, запутанной галерее, и дальше идти стало некому.
И дело было не только в том, что страна переживала бурю перемен. По словам Стёпкина, тут сработали сразу несколько тяжёлых причин. Первая — идеология. Подземелья редко бывали просто «дырами в земле». Они хранили память о монастырях, скитах, тайных молельнях — о том пласте истории, который в новую эпоху старались не замечать. Если памятник был связан с христианством, то он легко мог стать «неудобным», а значит, и неинтересным для официальной науки. Так целые пласты прошлого оказывались будто бы вне фокуса, словно их и не существовало.
Вторая причина была более «практической», но от этого не менее обидной. В то время сложилось стойкое мнение, что пещеры почти ничего не могут рассказать учёным. При этом все знали, сколько сил и риска требует каждая экспедиция. Нужно ползти по узким штрекам, замерять галереи в темноте, вытаскивать находки, не зная, что ждёт за следующим поворотом. В глазах многих это выглядело, как работа ради работы. Это опасно, тяжело, а отдачи почти никакой. И на такие исследования просто не давали ни денег, ни людей.
Но хуже всего пришлось тем, кто эти подземелья любил и знал лучше всех, — краеведам. Именно они годами собирали легенды, записывали рассказы старожилов, спускались в выработки и чертили первые схемы. Для них пещера была не просто объектом, а частью родного края с его тайнами и голосами прошлого. А с приходом новой власти краеведение оказалось под подозрением, и многие из этих увлечённых людей попали под репрессии. Вместе с ними замолчали и маршруты, и дневники, и даже сами разговоры о подземельях.
Так на долгие годы пещеры стали территорией слухов и редких вылазок одиночек. Без карт, без поддержки, без научного взгляда. Легенды продолжали жить, а наука ждать своего часа.
После 1917 года история подмосковных каменоломен будто начала идти по новому, совсем другому пути — и не в том направлении, к которому все привыкли. Исчезла не только государственная наука, которая раньше присматривала за пещерами и выработками, но и стала уходить в прошлое и сама старая школа добычи камня.
Ещё совсем недавно всё держалось на ручном труде и подземных лабиринтах. Люди спускались вниз, вырубали массивные белокаменные блоки, вытаскивали их наверх, шаг за шагом раскрывая слои известняка. Но постепенно маятник качнулся в другую сторону. На первый план вышла открытая добыча: вместо узких штреков — просторные карьеры, вместо кирок и зубил — механические машины и приспособления. Такой способ оказался быстрее, эффективнее и куда безопаснее. При открытой добыче не нужно было рисковать в тесных подземных галереях, где в любой момент могло произойти обрушение породы.
Из‑за этого каменоломни Московской области, включая знаменитые Сьяновские, начали медленно, но верно приходить в упадок. Это не случилось в один день, процесс тянулся годами, растворяясь в переменах эпохи. И всё же упрямые следы старой традиции держались удивительно долго. Историки отмечают, что отдельные ломки, где камень по‑прежнему добывали вручную под землёй, сохранялись вплоть до 1938 года, то есть уже при Сталине. Получается, старая техника и старые навыки дожили до конца 1930‑х, словно не хотели сдаваться новому времени.
Но даже когда официальная промышленность отворачивалась от подземелий, жизнь там не затихала. В этих местах продолжали бывать энтузиасты — те самые люди, для которых каменоломня была не просто выработкой, а пространством загадок. Они спускались сюда не ради камня, а ради поиска. Они изучали штреки, фиксировали особенности породы, делали любопытные находки и тем самым закладывали основу для будущих краеведческих исследований. Их записки, схемы и наблюдения позже станут настоящей золотой жилой для историков.
К тому же в советском обществе крепло новое увлечение — туризм. И это был туризм особого рода: с рюкзаками, с самодельными фонарями, с готовностью к трудностям. Опасности и сложности не отпугивали, а, наоборот, притягивали: ведь настоящий поход должен был быть испытанием. Так постепенно стал складываться и особый вид маршрутов — в подмосковные каменоломни. Сьяновские, Новленские, Камкинские выработки превращались в точки притяжения для любителей приключений. Для них спуск под землю был не просто прогулкой, а маленьким подвигом: пройти по старым штрекам, почувствовать дыхание подземелья, увидеть, как веками камень уступал человеку.
Так в судьбе каменоломен сошлись два разных мира: один уходил — с ручными ломками, артелями и подземными лабиринтами, другой только зарождался — с машинами, карьерами и новыми маршрутами для туристов. А сами выработки на долгие годы стали местом встречи прошлого и будущего: здесь ещё слышался отголосок старых ломов, и уже звал вперёд свет новых фонарей.
1925 год. На берегу Пахры всё началось с маленькой, почти незаметной дыры на дне оврага у подножия береговой горы. Именно её и заметил Игнатий Яковлевич Стеллецкий, человек, для которого подземная Москва была не просто темой исследований, а настоящей страстью. Он был и историком, и археологом, и спелеологом — одним из тех редких людей, кто умел видеть за обыденным очертания большой тайны. Не раздумывая, Стеллецкий пролез в отверстие, спустился по шестам вниз и оказался в просторной подземной камере, из которой во все стороны уходили тёмные провалы боковых ходов.
Тогда рассмотреть всё толком не получилось: не хватило света. Позже Стеллецкий не раз возвращался сюда, уже не один, а с единомышленниками. Вместе с Касаткиным и Иванниковым они снова и снова спускались в подземелья на берегах Пахры, в том числе и в Сьяновские каменоломни. Каждый спуск приносил новые наблюдения, новые зацепки, новые догадки. Постепенно складывалась картина: перед ними был не просто лабиринт старых выработок, а нечто куда более масштабное. Стеллецкий даже предположил, что здесь, по обоим берегам реки, может скрываться настоящий подземный город в несколько квадратных вёрст, с тоннелями, уходящими, по местным преданиям, вплоть до села Чурилково.
Свои находки Стеллецкий начал публиковать. Одна из статей «Неведомый лабиринт близ Москвы» вышла в «Вечерней Москве». В ней Стеллецкий писал, что теперь нужно не просто заглядывать в подземелье по случаю, а организовать полноценную научную экспедицию и провести туда электричество, чтобы наконец раскрыть все тайны этого места. Слова прозвучали как приглашение к приключению, и оно не заставило себя ждать.
Пресса подхватила историю, и вокруг Сьяновских каменоломен поднялся настоящий ажиотаж. Даже «Рабочая газета» не осталась в стороне и позвала всех желающих на экскурсию в «пещерный город под Москвой». Дату назначили на 8 июня 1925 года. И люди пошли. На экскурсию собралось около 700 человек. Это был не тихий научный выезд, а массовое паломничество любопытных, искателей приключений и просто тех, кому хотелось заглянуть за край привычного мира.
Вооружившись свечами, туристы смело шагнули под землю. Чтобы не потеряться в бесконечных боковых ходах, они тянули за собой «ариаднину нить» — тонкую бечёвку, которая должна была вывести обратно. Но даже эта предосторожность не спасла всех. Бесчисленные ответвления, расходившиеся во все стороны, словно нарочно путали следы, и жутковатое впечатление от лабиринта оказалось сильнее осторожности. Значительная часть группы откололась от основного маршрута, ушла по своим тропам и быстро потеряла ориентировку. Несколько человек оказались на другом берегу реки и бродили по незнакомым галереям, не понимая, где выход. В какой‑то момент ситуация стала по-настоящему опасной: люди заблудились в темноте, среди одинаковых сводов и поворотов. Их удалось спасти только благодаря местным крестьянам, которые вовремя подоспели и вывели потерявшихся из лабиринта.
Так первая массовая экскурсия в Сьяновские каменоломни стала и уроком, и легендой. Она показала, что эти подземелья не прощают легкомысленности. Но в то же время она подтвердила и другое — тайна этих мест слишком притягательна, чтобы оставаться скрытой. А Стеллецкий своим открытием будто приоткрыл дверь в другой мир: подземный, тихий, хранящий следы веков, и манящий тех, кто готов искать.
Игнатий Яковлевич Стеллецкий умел видеть под землёй целые миры и не уставал рассказывать о них так, что даже самые скептичные читатели начинали вглядываться в каждый овраг и косогор, будто там вот-вот откроется вход в забытую вселенную. О подземных сооружениях Москвы и Подмосковья он писал много, и каждая его заметка звучала, как приглашение к большому открытию.
В статье «Города под землёй» Стеллецкий уверенно говорил, что Москва и её окрестности хранят следы настоящих пещерных городов, и это не где‑то далеко, а совсем рядом. Он называл сразу несколько точек: и близ Дорогомилова, и дальше, вдоль Пахры, в районе Ленинских Горок. Особенно настойчиво он подчёркивал, что в сёлах по Пахре открыто целых три таких места: в Сьянове‑Новленском, Камкине‑Киселихе и Чурилкове. Для Стеллецкого это не были просто разрозненные каменоломни. Он видел в них части единой подземной мозаики, будто когда‑то здесь кипела целая подземная жизнь, раскинувшаяся на многие вёрсты.
Но самое захватывающее начиналось, когда он пытался заглянуть ещё глубже — не только в слои камня, но и в слои времени. В Сьяновских каменоломнях Стеллецкий нашёл следы, которые, как ему казалось, вели к совсем другой эпохе — к жизни древнего человека. Он выдвинул дерзкую идею, что задолго до того, как эти пещеры стали каменоломнями, они были настоящими поселениями. Сначала люди обживали естественные полости, а уже потом, оценив удобство мягкого оолитового известняка, начали расширять их, вырубать новые залы и коридоры — превращая древние убежища в гигантскую сеть для добычи строительного камня.
Особенно ярко эта мысль звучит в его заметке «Неведомые лабиринты близ Москвы». Стеллецкий словно ведёт читателя сквозь тысячелетия: вот человек палеолита — о нём мы почти ничего не знаем, и характер его жилищ остаётся загадкой. А вот эпоха неолита — люди уже сами выкапывают себе укрытия. На юге они рыли их в лёссе, мягком и податливом. Но в окрестностях Москвы лёсса нет, т.к. его смыли ледниковые воды. И тогда, по версии Стеллецкого, московский «троглодит» обратил внимание на известняк на берегах Пахры. Мягкий, удобный, он словно сам просился в руки. Вооружившись кремнёвым скребком, каменным долотом и молотом, человек веками терпеливо высекал в нём обширные подземные залы. Именно эти древние труды, как считал Стеллецкий, и дали начало тем величественным подземельям, которые исследователи открыли на Пахре уже в XX веке.
При этом он решительно спорил с теми, кто пытался объяснить лабиринт работой подземных вод. Один из оппонентов в журнале «Старая Москва» настаивал, что всё это — карстовые полости, созданные природой. Но Стеллецкий был уверен: так не бывает. Масштаб, геометрия, следы обработки стен — всё говорило о том, что перед нами результат долгого, упорного человеческого труда. Природа могла подготовить почву, но саму «архитектуру» этих лабиринтов создал человек.
Сегодня не все гипотезы Стеллецкого разделяют учёные. Многие считают, что большая часть ходов — это всё‑таки выработки исторического времени, а не древние жилища. Но нельзя не признать, что именно его страсть, его смелые предположения и горячие споры заставили по‑новому взглянуть на подмосковные подземелья. Благодаря Стеллецкому, Сьяны перестали быть просто старыми каменоломнями. Сьяны стали местом, где прошлое будто сгущается, где каждый поворот коридора может скрывать новую тайну.
Игнатий Яковлевич Стеллецкий любил слово «троглодит». Это слово звучало для него, как ключ к древнему миру. Да, термин спорный и давно вышел из строгой науки. Но когда‑то Карл Линней даже выделял особый вид Homo troglodites, а античные авторы рисовали троглодитов почти, как персонажей мифов. Плиний Старший рассказывал про отшельников, что ели змей и общались криками; Страбон — про охотников, живших в пещерах, причём отдельно от женщин; Геродот же уверял, что у них всё было общим — и жёны, и дети. Со временем слово стало почти нарицательным: так называли и древних пещерных жителей, и вообще всех, кто живёт замкнуто и будто бы вне культуры. Но для Стеллецкого «троглодит» не был насмешкой — это был образ человека, который первым приручил пещеру, сделал её своим домом.
Стеллецкий видел связь между этими древними убежищами и поздними каменоломнями. По его мысли, Сьяновские и соседние выработки возникли намного позже, уже на месте бывших первобытных стоянок. Сначала здесь жили, прятались, грелись у очагов, а спустя века пришли другие люди — с кирками и ломами — и стали добывать камень, расширяя старые полости, превращая их в лабиринты для стройки.
В статье «Города под землёй» Стеллецкий словно ведёт нас по следам того самого «московского троглодита». Он рисует картину: из поколения в поколение человек долбил мягкий известняк кремнёвым долотом (такие находки делали в Камкино) и молотом, а выломанное высыпал прямо у выходов из подземного города на берегу Пахры. Так выросли гигантские известковые холмы — сухие, скупые, где растёт лишь тощий кустарник да ползучая трава. В разрезах этих холмов у Новленского и Чурилкова находили осколки керамики и кремнёвые поделки эпохи неолита — будто сама земля хранила эти маленькие свидетельства давней жизни.
Он даже пытался показать, как древние обитатели устраивали быт. Внутри пещер хватало воздуха: его приносили многочисленные входы, а ещё люди сами проделывали в сводах грубые косые отдушины — скорее всего, над очагами. Сейчас таких отдушин в районе трёх «городков» найдено шесть, одна из них сохранилась целиком; в Чурилкове раскопали отдушину, куда можно спуститься на два метра. А в Камкинском городке гостей встречает подземная колоннада полузасыпанной каменоломни. Это будто застывшая память о том, как камень служил и домом, и стройматериалом. У реки, там, где обвалились свежие выходы, до сих пор можно встретить россыпи кремнёвых орудий — целые скопления следов каменного века.
Так у Стеллецкого прошлое не рассыпается на отдельные находки. Прошлое складывается в живую панораму: вот человек долбит камень, вот греет руки у очага под сводом, вот высыпает щебень у входа, не подозревая, что через тысячелетия сюда спустятся исследователи и по этим мелочам будут восстанавливать его мир.
Игнатий Яковлевич Стеллецкий не просто изучал подземелья. Стеллецкий хотел, чтобы о них узнали все. В заметке «Неведомые лабиринты близ Москвы» он словно сам звал читателя спуститься под землю. Ведь открытие такого удивительного памятника старины просто не может остаться незамеченным. И тут же, как человек практичный, он задаётся вопросом: а безопасно ли пускать туда экскурсантов?
И отвечает уверенно: да, безопасно — по крайней мере, если соблюдать простые правила. К такому выводу он приходит не в одиночку. Со Стеллецким согласны и сами рабочие‑камнетёсы, которые годами ходят по этим штрекам и знают каждый камень. По их опыту, обвалы случаются редко и почти всегда по одной причине: когда слишком сильно бьют тяжёлым ломом или проявляют беспечность.
Стеллецкий приводит леденящий кровь рассказ Акимова — историю, которая десятилетиями ходила среди местных. Лет двадцать назад в Сьянове крестьянин Данилов устал каждый раз объезжать бревно, служившее подпоркой, и просто вытолкнул его ногой. В ту же секунду сверху рухнула огромная глыба и раздавила и самого Данилова, и его лошадь. Эта трагедия была страшным напоминанием о том, как хрупка подземная тишина. В каменоломнях достаточно одного неосторожного движения, чтобы свод не простил ошибки. Такие «утлые» подпорки часто встречались в крестьянских выработках, но в древних лабиринтах Камкина, Киселихи, Сьянова, Красина и других сёл их почти не видно. Там камень держится сам, будто помнит руку древнего мастера.
И всё же Стеллецкий честно предупреждает, что без проводника или хотя бы клубка ниток в боковые ответвления лучше не соваться. Особенно, если света совсем немного. В полумраке каменоломен любой поворот начинает казаться одинаковым, а коридор бесконечным. Лабиринт легко обманывает взгляд, и человек, сам того не замечая, уходит всё дальше по незнакомым ходам, пока не теряет всякую ориентацию.
Так в словах Стеллецкого сплетаются и восторг исследователя, и трезвый расчёт бывалого спелеолога. Он верит, что эти подземелья достойны внимания, но не хочет, чтобы любопытство стоило кому‑то жизни. Для него безопасный спуск — это не запрет, а правила игры: верёвка, проводник, уважение к камню и к истории, которую он хранит.
Гораздо позже, чем статьи Стеллецкого, в 1937 году был опубликован очерк А. Пронина «Исследователи пещер». В этом очерке увлекательно рассказывалось о том, как школьники исследовали Сьяновские каменоломни. Конечно, подобные публикации пробуждали в читателях желание участвовать в приключениях, исследовать необычное и находить новое. Начиная с 1940-х годов Сьяновские и окрестные каменоломни упоминаются в путеводителях по Московской области. Например, путеводитель Емельянченко «Путешествуйте по Московской области», изданный в 1940 году. В этом путеводителе описан маршрут в Новленские пещеры. Сьяновские пещеры находятся по соседству. Вероятно, между Новленскими и Сьяновскими пещерами был общий проход. По сути, Новленские и Сьяновские пещеры – это единая система каменоломен.
Великая Отечественная война и последовавшие за ней годы послевоенного восстановления страны не способствовали развитию зарождавшихся в довоенные времена исследований каменоломен и туризма в каменоломни.
Среди описаний каменоломен тех лет встречаются рассказы о госпитале в каменоломнях, о бомбоубежище, о том, что в каменоломнях скрывались дезертиры и разные другие истории. Нередко упоминается знаменитая железная дверь на центральном штреке в Сьяновских каменоломнях. Якобы, здесь находилась сейсмостанция, и дверь закрывали в целях сохранности дорогостоящего оборудования. Возможно, так оно и было, а возможно это всё обычные домыслы и легенды. Архивные документы, подтверждающие подобные факты, нам не попадались, а серьёзные исследования – это задача для историков и краеведов.
А вот то, что местные крестьяне здесь устраивали погреба – это, скорей всего, факт. Многие дома стояли и стоят сверху над подземными штреками Сьяновских и соседних каменоломен. Иногда слив канализации в домах местные жители, особенно недавно здесь поселившиеся, устраивали в непонятные им глубокие отверстия в земле, а на самом деле эти отверстия в земле вели в глубину Сьяновских каменоломен. Некоторые местные жители, особенно давно живущие здесь коренные жители, наоборот были прекрасно осведомлены, что внизу под домами находятся каменоломни, и использовали глубокие пещеры в качестве погребов. В одном из проходов Новленских каменоломен спелестологи обнаружили электрическую розетку и выключатель на каменной стене. Всё указывало на то, что кто-то из местных жителей когда-то использовал это помещение для каких-то своих нужд и даже провёл сюда электричество.
Послевоенные годы принесли каменоломням новую волну интереса и одновременно новую тишину, в которой этот интерес приходилось прятать. В 1948 году Борис Беклешов создал при географическом факультете МГУ Школу юных географов (ЮНГ). Это было не просто кружковое занятие, а настоящая школа приключений. Пока по радио мальчишки и девчонки всей страны слушали «Клуб знаменитых капитанов» и вместе с капитаном Немо, Робинзоном Крузо, Жаком Паганелем и Синдбадом-мореходом открывали мир, ребята из ЮНГа учились видеть этот мир своими глазами: выходили в поле, брали в руки компасы и нивелиры, учились читать язык земли.
И одним из самых захватывающих маршрутов для них стали Сьяновские каменоломни. Под руководством Беклешова юные географы спускались под землю, чтобы делать топографическую съёмку, изучать пещеры в долине Пахры, фиксировать каждый поворот лабиринта. Для ребят это был настоящий полевой университет: здесь они учились не только чертить планы, но и чувствовать подземелье — понять, где свод надёжен, а где лучше не шуметь, где камень лежит веками, а где его недавно трогала человеческая рука.
Но эта исследовательская волна натолкнулась на глухую стену. Историк В. В. Стёпкин отмечал, что в сталинскую эпоху изучение пещер становилось всё сложнее, а в 1947 году ситуация резко изменилась: вышел правительственный указ «О запрещении несанкционированного посещения подземных полостей и рудников, шахт, пещер и каменоломен». По словам Стёпкина, вслед за указом входы в отдельные подземелья начали взрывать, а сведения о подземных ходах — изымать из архивов или засекречивать.
Этот документ ударил по всей традиции спелеологических и краеведческих исследований. Карты и схемы пещер исчезали из библиотек: их изымали, а порой и уничтожали. Само посещение подземных полостей стало рискованным делом — за него грозило серьёзное наказание, вплоть до уголовного. Атмосфера вокруг каменоломен стала такой, будто кто‑то решил стереть их с лица земли или хотя бы из памяти людей.
Особенно драматично это сказалось на Сьяновских каменоломнях. Центральный вход — тот самый большой проём, откуда веками вывозили камень, — начали методично засыпать. Очевидцы вспоминали, как к нему день за днём подъезжали десятки грузовиков, привозивших промышленные отходы, в основном угольный шлак. Его сыпали и сыпали, слой за слоем, пока вход не превратился в глухой холм. И эта насыпь оказалась настолько массивной, что даже упорные энтузиасты наших дней так и не смогли её вскрыть.
Так Сьяновские каменоломни оказались и под землёй, и как будто вне времени: их продолжали помнить по рассказам, по старым схемам, по историям тех, кто успел там побывать, но сам путь вниз был перекрыт. А Школа юных географов, при всей своей энергии, могла теперь показывать ребятам только те места, куда ещё пускали, и учить их ценить каждый метр доступного пространства — потому что никто не знал, сколько таких мест останется завтра.
На схеме ниже видно, что засыпанный вход под названием Центральный находится недалеко от ныне действующего входа под названием Кошачий лаз.
Ниже вы можете видеть стоп-кадр с нашего видео внутри Сьяновских каменоломен. Тёмное пятно в правом нижнем углу фотографии – это огромная масса угольного шлака, засыпанного по указу Сталина и советского правительства в 1947 году в Сьяновские каменоломни.
Шестидесятые годы XX века стали для подмосковных подземелий чем‑то вроде второго дыхания. Историк В. В. Стёпкин отмечал, что именно тогда государственный контроль над посещением пещер начал слабеть. И почти сразу молодёжь открыла для себя новый вид свободы — туризм, а вместе с ним и спелеологию. Спуск под землю превратился в приключение, в способ проверить себя, в поиск неизведанного. По всей стране стали появляться секции спелеотуризма, и в них быстро закипала жизнь. Люди учились вязать узлы, собирать снаряжение, читать камень и не терять голову в темноте.
Подмосковье тут же стало магнитом для таких искателей. Каменоломни, долгие годы стоявшие в стороне от внимания, теперь манили как заброшенные города, полные тайн. В московском регионе начала работать группа краеведов‑спелеологов (ГКС) под руководством И. Ю. Прокофьева. До начала 80‑х эта команда методично изучала целую сеть подземных систем: Новленские, Сьяновские, Пионерские, Дугнинские и Киселихинские каменоломни. Для них это были не просто выработки — это была история, записанная в известняке.
О каменоломнях начали писать и в справочниках. В географическом словаре «Всё Подмосковье» (1967 год) появилось краткое описание Новленских и Старосъяновских выработок, объединённых в Новленскую группу. А для тех, кто хотел не просто прочитать, а почувствовать атмосферу, были книги: например, «Тропой чудес и преданий» Прокофьева и Малкина (1969 год), где напечатали план фрагмента каменоломен и дали их живое описание. Позже, в 1989 году, вышла книга Викторова и Звягинцева «Белый камень Подмосковья». В ней не только рассказали про Сьяновские каменоломни, но и опубликовали топографический план.
Считается, что первую полную топографическую съёмку Сьяновских каменоломен в 60‑е годы сделала Московская городская секция спелеологии (МГСС) под руководством Илюхина. Это был важный шаг: превратить лабиринт из слухов и догадок в понятную систему ходов, где каждый поворот имеет координаты, а каждый зал своё место на схеме.
В начале 70‑х на слуху была спелеологическая группа «Карст». О ней говорили, как о тех, кто следит за порядком и безопасностью в подмосковных пещерах: они знали системы, предупреждали новичков, старались не допускать опасных вылазок. Но к концу 1973 года команда фактически прекратила существование. И сразу в каменоломнях стало больше людей, которые шли туда без опыта и подготовки. В Сьяновских лабиринтах всё чаще появлялись непрофессиональные группы, рисковавшие не только собой, но и теми, кого вели за собой. Вероятно, именно эта нарастающая опасность и подтолкнула власти к жёсткому решению. Осенью 1974 года Сьяновские каменоломни официально закрыли.
Входы засыпали, взрывали, перекрывали — в общем, делали всё, чтобы спуск стал невозможен. Ходили даже слухи, что некоторые входы запечатали бетоном или залили навозом, но эти рассказы так и остались на грани легенд. В любом случае, 1974 год стал для Сьяновских каменоломен ещё одной мрачной страницей истории — почти как в 1947‑м, когда центральный вход завалили угольным шлаком.
Но подземелья не умеют молчать навсегда. В 1988 году группа энтузиастов раскопала один из входов, и теперь он известен как Кошачий лаз. Это была маленькая победа, и её решили увековечить на стене. В одном из гротов появилась надпись синей краской: «3 июня 1988 года солнечным утром после 14 лет застоя и консервации силами Леры, Белого, Инженера, Кэма старшего, Кэма младшего, Проглота, Плаха были вскрыта пещера. Ура Сьянам и нам!» Сегодня эту надпись на стене в Сьянах можно увидеть своими глазами, и она звучит как привет из времени, когда ради одного шага под землю люди готовы были копать неделями.
В 90‑е и 2000‑е государство почти не следило за тем, кто и как ходит по каменоломням. И тогда в Сьянах закипела новая волна исследований. Разные команды — «Чёрное Солнце», РОСИ, «Сова», «Летучая Мышь», «Перово», «Парабеллум» и другие — раскапывали старые штреки, открывали новые ходы, уточняли карты. Благодаря этим раскопкам протяжённость известных участков выросла больше чем на километр, а план‑схема каменоломен заметно изменилась. В 2005 году Парфёнов провёл новую полную топографическую съёмку, и официальная длина лабиринта составила 18 850 метров.
А к 2015 году команда «Чёрное Солнце» сделала ещё один важный шаг. За девять лет они прошли штрек длиной около 70 метров из Сьяновских в Новленские каменоломни и открыли новые штольни. Главное, что удалось доказать: Сьяновские и Новленские выработки — это не отдельные системы, а единый подземный мир общей протяжённостью около 21 километра или даже больше.
Так история Сьяновских каменоломен стала историей упорства. Были запреты, завалы, долгие годы тишины, но всё равно находились те, кто верил, что под землёй ещё есть что открывать.
Если подвести черту под этой подземной историей, нельзя не сказать пару слов о науке, которая взялась изучать не природные пещеры, а те, что человек вырубил в камне своими руками. Это спелестология — исследование заброшенных искусственных подземелий: старых каменоломен, рудников, подземных ходов и коммуникаций, которые давно перестали служить той цели, ради которой их создавали.
У самого слова «спелестология» тоже есть своя небольшая легенда. По одной версии, термин впервые прозвучал в 1970‑х в грузинской научной школе — так там стали называть изучение искусственных подземных полостей. Но есть и другая, более живая история, которую рассказал Олег Парфёнов.
По его словам, всё началось 18 сентября 1983 года, когда группа ленинградских исследователей подземных пространств впервые назвала себя спелестологами. Так появилась ЛСП — Ленинградская Спелестологическая Партия. Именно эти ребята и придумали само слово «спелестология». В нём хитро сплелись греческие корни: σπήλαιον — «пещера» и λόγος — «знание», а между ними уютно устроилось немецкое stollen — «штольня». Получилось немного эклектично, зато точно: речь ведь шла именно о штольнях, о выработках, где человек оставил свой след.
Широкую известность термин получил после выхода в 1992 году книги П. Мирошниченко «Легенда о ЛСП». Правда, не всем новое слово пришлось по душе. Например, В. Дублянский относился к нему с лёгкой иронией и замечал, что в 90‑е в России появился не очень благозвучный термин «спелестология». Но, как он сам подмечал, «подземный народец» принял его сразу. И в этом была своя логика: лучше теперь быть спелестологом, чем, как раньше, катакомбщиком — новое слово будто давало делу серьёзный статус, а не просто прозвище для любителей лазать по заброшкам.
Так из смелой находки небольшой команды слово превратилось в название целой области исследований. И теперь за ним стоит не просто набор букв, а целая культура: карты штолен, дневники раскопок, споры о датировках и уважение к тем выработкам, где камень помнит человеческую руку.
В общем, оставим споры о термине тем, для кого это важно. Давайте лучше упомянем две интересные книги по этой теме:
Мирошниченко П. О. «Легенда о ЛСП: рассказы о подземельях и их исследователях», издано в 1992 году. Книгу однозначно интересно найти и почитать.
Ещё одна интереснейшая книга известного геолога и спелеолога, доктора геолого-минералогических наук В. Н. Дублянского. В этой книге собрано всё, что вы хотели знать о пещерах, но не нашли, у кого спросить. В. Н. Дублянский «Занимательная спелеология», издательство Урал ЛТД, 2000 год.
Представь, что ты стоишь у входа в тёмный подземный лабиринт, и перед тобой бесконечная путаница ходов. Ни карты, ни схемы, ни даже намёка, куда ведёт каждый поворот. Только камень, тишина и твоё собственное чутьё. В такие минуты даже опытный спелеолог на секунду замирает. Как не заблудиться в этом каменном лабиринте?
В упомянутой выше книге «Занимательная спелеология» В. Н. Дублянский напоминает, что прохождение лабиринта — это, по сути, задача из топологии. Если у тебя в руках план, всё просто: берёшь карандаш и зачёркиваешь тупики. Но если плана нет, то на помощь приходят старые, проверенные временем хитрости.
Самая известная из них — «правило одной руки». Вероятно, ещё древние греки пользовались этим приёмом. Войдя в лабиринт, нужно всё время касаться стены — правой или левой рукой, не отрываясь. Да, путь получится долгим: придётся заходить в каждый тупик, петлять, возвращаться, снова уходить вперёд. Ты пройдёшь много лишнего, но рано или поздно выйдешь наружу. Правда, есть нюанс: часть лабиринта, которая словно «островок» висит отдельно, так и останется не пройденной. Но зато ты точно не будешь кружить по кругу, теряя ориентацию.
А если лабиринт куда сложнее, если он многосвязный — с переплетёнными кольцами, скрытыми перемычками и обманчивыми перекрёстками, — тут уже нужна более хитрая стратегия. Тут на сцену выходит метод французского математика Тремо, придуманный ещё в 1882 году. Это уже не просто интуиция, а настоящая система, которая не даёт тебе метаться наугад.
Работает она так. Ты заходишь в лабиринт и сразу делаешь на стене отметку — простой крест. Дальше идёшь в любом направлении, пока не упрёшься в тупик или не выйдешь на перекрёсток. Если это тупик — возвращаешься назад, ставишь второй крест, который означает: «этот путь пройден дважды — туда и обратно». Теперь выбираешь направление, которое либо не пройдено совсем, либо пройдено только один раз.
Если же ты на перекрёстке, действуешь по чёткому правилу: отмечаешь каждый проход на входе и на выходе одним крестом. Если на перекрёстке уже есть один крест — значит, этот путь уже начат, и надо идти новым, ещё не тронутым маршрутом. А если крестов нет — можно идти по уже пройденному, но обязательно отметить его вторым крестом.
Так шаг за шагом ты выстраиваешь невидимую карту прямо на стенах. Каждый крестик — это не просто царапина на камне, а твоя маленькая победа над хаосом: он говорит, что этот ход уже проверен, он не привёл к выходу, и теперь можно смело идти дальше. Метод Тремо не обещает самого короткого пути, но гарантирует, что ты не будешь ходить по кругу и в конце концов пройдёшь весь лабиринт последовательно, ничего не пропуская.
Для спелеологов и спелестологов эти приёмы — не просто теория из учебника. Это часть полевой культуры, почти ритуал. Нужно взять мелок или маркер, оставить метку, запомнить, где уже был, и не дать лабиринту себя обмануть. Ведь в подземелье самое страшное — не темнота и не узкие штреки, а ощущение, что ты ходишь по кругу, и каждый поворот кажется тем же самым. А крестик на стене возвращает уверенность: ты движешься, ты оставляешь след, и рано или поздно этот след выведет тебя наружу.
В конце этой главы 4 нашего цикла «Сьяновские каменоломни» хочется сделать две цитаты. Рассказывают, что известный в узких кругах энтузиаст подземелий Петя-Крот любил повторять: «Копайте круглый год, и успех приложится!» А известный американский писатель-фантаст Рей Брэдбери в романе «Вино из одуванчиков» написал: «Копая землю, покопайся у себя в душе…»
Продолжение: «Сьяновские каменоломни – 5: Геология и ломка камня». Метка цикла: Сьяновские пещеры и каменоломни. Наши публикации о пещерах вообще можно найти по метке пещеры.
Игорь и Лариса Ширяевы
Информационно-аналитическое интеллектуальное издание «Интересный мир», 18.06.2025
