(18+)
Этот рассказ во многом автобиографичен. Конец 80-х прошлого века, эпоха Горбачёва. В московских коммуналках, в хрущевских пятиэтажках и зелёных двориках пересекались судьбы очень разных людей. Иногда драматически пересекались. Как сейчас понимаешь, это была обычная жизнь обычных людей со своими странностями и разными характерами. А тогда в молодости это производило неизгладимое впечатление, поэтому и было выплеснуто на бумагу. А теперь это уже немного история. Прошлый век…
Милосердия прошу…
Каждый человек сам выбирает себе крест и сам его несёт. Крест Валентина не на Голгофе колючкою торчит — в соседнем доме. Живет там на 5-м этаже одинокая старушка баба Вера, а этажом ниже ковыляет по квартире, опираясь на ободранную палку, инвалид войны дядя Серёжа. Баба Вера любит говорить, что раньше даже снег был не такой, как нынешний, а здоровье и подавно. В молодые годы ступеньки сами под ноги летели, стелились, как гончая на ветру в чистом поле, а теперь… Вот и бегает девятиклассник Валентин старикам, то за молоком, то за хлебом, то зачем ещё.
Страшно! Стиснуты люди в каменных лабиринтах, тесно прижаты друг к другу, только тоненькие перегородки между ними: музыка слышна, шаги слышны, храп по ночам и то иной раз слышен, а вот одиночество не слышно. Одиночество безмолвно. Впрочем, судьба милосердна. Забегает Валентин то к бабе Вере, то к дяде Серёже; посидит полчасика, отведут старики душу — глядишь, и полегчало им.
Есть у Валентина подружка Людка, Молодёжь нынче скороспелая, как летние яблоки — без подружки никак нельзя. Умная Людка, красивая, злая. Беспощадная ко всем и лишь изредка к себе.
Живёт Валентин с матерью. У матери в груди боль занозою сидит, кожа на лице прозрачная, а под кожей огонь непонятный, как свеча горит, Долго ли ей гореть, никто не знает. Мать с работы придёт, все больше лежит, а иной раз и плачет полвечера. То ли по отцу Валькиному, который их бросил, то ли ещё почему — поди знай. Сама не говорит, а расспрашивать особо некогда. По дому что-нибудь сделать — надо, дядя Сережа за хлебом посылает — надо, бабе Вере за молоком — надо. Да и школа, всё-таки, время отнимает.
Есть у матери любимый спаниель-старичок, еще отцом Валькиным подаренный. Зубы у него все выпали, мышцы одрябли, так что он не только укусить, но и пасть-то свою закрыть не может. Так и ходит с отвисшей челюстью.
…Тот день как-то сразу пошёл наперекосяк. На втором уроке математичка влепила Валентину двойку и, довольно ощерившись, велела прийти матери. Что математичка лютует от скуки и одиночества, знала вся школа, но от этого, понятно, не легче.
По дороге домой подошла Людка, спросила: «Может в кино сегодня сходим? В ДК французский фильм крутят, «Оскар». Старьё, но говорят смешной. Люди из зала еле выползают». Вид у Людки независимый, гордый, а в серых глазах что-то тёплое так и лучится на Вальку. «Конечно, — кивнул, — только к старикам своим сбегаю». Людка дёрнула плечом, в глазах появилось что-то жёсткое, и пошла.
Людка умная — подумалось Вальке — она всё понимает. У ней у самой бабка — сущая мегера. Знает, что старики подчас хуже беглых психов. И ещё подумалось Вальке: умная Людка, вот и ходит на весёлые фильмы, чтобы не думать и забыться. Но хорошо подумалось, с теплотой.
Дядя Серёжа встретил странно, настороженно.
— Приходила тут вчера пионерия, двое шалопаев. «Мы, — говорят, — из отряда «Тимуровец». Не нужно ли вам в магазин сходить, дедушка?» — «А чего же, — говорю, — сбегайте кефира купите. И мне хорошо, и вам не всё собакам хвосты крутить». Дал им десятку, так с тех пор их и нет.
— Украли?- вырвалось у Валентина.
— Да уж не знаю, как это назвать. Не украли, сам дал, а всё равно мерзость это.
Дяди Серёжин взгляд бьёт прямо под ложечку, перед глазами мутно, из груди крик беззвучный рвется. Если в подлости никто не виноват, значит конец всему. Если найдётся хоть один, груз на себя принявший, значит, есть ещё надежда на выздоровление. Мерзко-то как на душе! Но это потом уже понял Валентин, что мерзко, уже слетая по ступенькам лестницы, понял. Сердце в груди, как динамит перед взрывом; душа то ли в небо летит, то ли в бездну катится; в голове одна мысль: найду гадов!
Искал, бегал, у ребят спрашивал. Разве найдёшь? Да и наплевать всем.
Пусто в мире. Жить не хочется.
Домой пришел, как с хмельных поминок. Сердце, как нарыв, толчками болит, на губах улыбка разухабистая. Мать на больничном сидела. Делать нечего — к ней. «Дай,- говорит,- десятку. Кассету хочу японскую купить, «Denon».
Мать ругаться: «Кассету ему. Дневник покажи… Пара! Кассету ему. Всё бегаешь. С Чарли почему не гулял? Я болею, так собака загибаться должна? Изскулился уже весь, в туалет хочет. Иди гуляй с Чарли!»
Отмахнулся Валентин от матери, как от мухи надоедливой: «Не до собаки твоей!» Пометался по квартире, встал, лбом к стеклу прижался. Не охладило, не тот жар был, чтобы стеклом охладить. Виноват он перед дядей Серёжей, виноват за тех ребят, Мать на кухню поплелась обед греть. Кинулся к шкафу, рывком выдвинул ящик. Две десятки лежат, как всегда перед получкой. Одну взял, ящик трясущимися руками задвинул, матери крикнул: «Обедать не буду», — и за дверь.
На четвёртый этаж взлетел то ли соколом, то ли зайцем трусливым — не поймёшь. Дяде Серёже десятку сует. «Вот, — говорит, — нашел я тех ребят. Не украли они, уроков вчера много было, не успели сходить, а потом магазины закрылись. А сегодня ещё тоже не успели, прощенья просят».
Глаза у дяди Серёжи не стариковские, тёмные, как лёд перед половодьем. Хоть и недоверчивые, но уже весной запахло, оттаивать начали. Деньги не взял. «Ладно, — говорит, — я всё равно уже на них крест поставил. С двух магазин открылся, сбегай купи чего-нибудь, а я тебе потом про войну расскажу».
Слушать про войну Валентин любил. Да и сделать сейчас для дяди Серёжи мог всё, что угодно, хоть под танк лечь, если бы он был. Чужая вина крепко за горло держит.
У магазина народу, как в церкви на праздники. Свой Бог, свое юродство: водку дают. Стояли по-разному: кто-то напряжённо, молча, каждой клеточкой своей, ожидая заветное; кто-то наоборот обильно радостно матерился. Понимая, что водку ему всё равно не дадут (мал ещё), Валька чудом протиснулся к голове очереди внутрь магазина. (Времена, когда у входа стоял милиционер с собакой, прошли. Теперь каждый давил другого, как хотел.) Сунул кому-то жгущую руки десятку, зашептал, путаясь, скороговоркой: «Мне тоже возьмите, пожалуйста». Минут через десять получил заветную бутылку.
Дядя Серёжа пил один. Его развезло, он вспоминал молодость, которую помнил лучше, чем соседей по лестничной клетке. Валентин молча слушал, на душе нехорошо ныло.
«Эх, Валя, — философствовал дядя Серёжа, — если бы каждый из нас хоть немного любил другого! Родителей своих бы любил, и хотя бы ещё одного человека — так и горя бы на земле не было». Он вдруг стал вспоминать покойницу жену, потом лучшего друга и потом еще много-много всего.
Домой Валентин пришёл уже под вечер. Мать в крик: «Почему голодный ходишь? Почему с Чарли не гулял?» Она всё время либо кричит, либо плачет. Да неужели же нельзя жить по-человечески, не дергать друг друга! Хлебает Валентин остывший суп и видится ему прекрасная картина.
Вот если бы все люди любили друг друга. Дядя Серёжа бы и баба Вера поженились, и не было бы им так одиноко и грустно. Вот будет Валентину 18 и женится он на Людке. И будут они все вместе жить счастливо: дядя Серёжа, баба Вера, Людка с родителями и Валентин с матерью. И всем будет хорошо и радостно. Только вот как быть с Людкиной бабкой? Людка говорит, что с ней жить совсем невозможно. «Ничего, перевоспитаем», — думает Валентин отрешенно и радостно. Тёплый комочек в груди набухает, ширится, становится жарче и, кажется, унесёт сейчас Вальку высоко-высоко.
«Ты пойдёшь гулять с собакой или нет?!» — голос матери не по-небесному жёсток. Комочек исчезает. В груди сжимается тугая холодная пружина, ярость захлестывает сердце. Неожиданно для себя Валентин бьет кулаком по столу. «Да что тебе твоя собака людей дороже?! Да ты посмотри вокруг!» Мать только глазами хлопает.
Полуодетый выскакивает Валентин на улицу. Уроки не деланы, в голове тяжесть, на душе мерзко, но нюниться нельзя и некогда. Враскачку, но ходко, как катер в штормовом море, идёт Валентин к бабе Вере. В воспалённом мозгу Людка встает, серые глаза печальны, строги. «Чёрт, ведь ждёт, что в кино пойдем. Ну да ладно, я только на минутку заскочу».
Баба Вера послала в овощной. Люди шли с работы, как стадо коров на ночлег, устало, расслабленно, не разбирая дороги. Везде очереди, а в овощном и подавно: пока взвесят. Примчался обратно. Старухе скучно сидеть весь день одной, начала рассказывать. В комнате пахло мочой и клопами; сидел, слушал. Врала баба Вера виртуозно, под настроение могла крыть матом, как иной грузчик не сумеет. Потом, когда всё рассказала, как бы очнулась, спросила:
— Ты чего сидишь-то? Тут твоя Людмила приходила.
— Когда?
— Да уж больше двух часов. Я ей так и сказала: «Твой, — говорю, — с девочкой в кино пошёл. Чего-то я его весь день не вижу. Точно в кино пошёл».
В который раз за день полыхнуло по глазам красной болью.
— Да как вы?!
Рванулся, оделся, за дверь выбежал. Людки дома не оказалось. Мерзко-то как! Отец её равнодушно сказал, что Люда в кино. Французский фильм, «Оскар» называется.
Побитой дворняжкой приплёлся домой. Мать плачет, говорит: «Я скоро помру, может быть, а ты шляешься неизвестно где. Вот Чарли заболел. Лежит и скулит». Предложил: «Давай погуляю с ним», — «Спасибо, соседи уже погуляли. Чужие люди, раз родной сын не может. Тут по радио передавали, школьники, чтобы карманные деньги иметь, хотят кооператив организовать и старым одиноким людям собак прогуливать. Все возмущаются, а я вот с удовольствием бы и деньги заплатила, хоть и не одинокая, и вроде даже сын есть». Мать всё распаляла и распаляла себя. «Вот эти бы последние и заплатила, чтоб собака хоть не мучалась». Она демонстративно полезла в ящик и тут… Валька увидел, как остановились материны глаза, а рот остался полуоткрытым. «Ты?»- спросила страшно. Молчал. «На что?» — «На кассету».
Страшно. Не помня себя, выскочил на улицу. Через край плещется боль. Навстречу Людка. «Люда!» — прошла мимо, как будто он уже умер, как будто нет его, Вальки, на белом свете. Выскочил на дорогу. Сейчас хоть под КАМАЗ. И вдруг навстречу, как сон, как наваждение, ковыляет себе баба Вера. Холодная тугая пружина в груди с наслаждением распрямляется. «Дарандычиха!» — кричит Валентин бабе Вере и видит, что это совсем не баба Вера, а какая-то другая старушка. «Дарандычиха! — судорога хватает горло. — Дарандычиха!» — хрипит он через силу и бросается на ненавистную ковыляющую маску. Но какой-то мужчина уже хватает Валентина за плечо и наотмашь ладонью бьёт по лицу. И только звон в ушах. Милосердия прошу…
Игорь Ширяев
Информационно-аналитическое интеллектуальное издание «Интересный мир», 15.12.2017
